Мой добрый друг Анвар Исмагилов,


Мой добрый друг, ныне к сожалению покойный, поющий поэт Анвар Исмагилов, однажды, очень давно, делал концерт в городе Львове. Как водится, по ходу концерта на сцену приходили записки, и он отвечал на вопросы. Среди прочих пришёл и такой вопрос:
Молодой человек, почему в своём выступлении вы так часто употребляете слово Россия?
Анвар ответил ёмко и кратко:
— Потому что я русский. Мой отец башкир. Моя мать даргинка. А я — русский.
Вы, те, кто сейчас стыдится того, что он русский! Вам бы у Анвара поучиться.
Вдогонку немного его стихов.
* * *
В мире блестящих падений и взлетов,
в мире даров нищеты панибратству
мы проживаем ни шатко, ни валко,
мы говорим новым бедствиям «здравствуй!»
В мире дорог, не ведущих ни к Риму,
ни в Уругвай, ни тем более в Ниццу —
пареной репы забыв простоту
и витамины — вгрызаемся в пиццу, 
псевдошашлык и почти колбасу.
Господи, уши мои ослабели!
Мне да простится — привык с колыбели
к ангелу Моцарту, рыцарю Баху...
Радио шваркнет — шарахнусь и ахну!
Эти назальные мне вокализы,
эти назойливые катаклизмы!
Эти клубы квазидыма Отечества...
Тоннами давит звук человечество
О, киловатт, килобайт, килофон!
Палочки — звук, голова —ксилофон!
Мы опускаемся тихо на дно
мутных морей первобытного звука.
Весело, братья, и воешь, как сука
в лунный мороз перед смертью в окно.
Что навевают тебе, милый мой,
нежного возраста сын-преуспешник, —
вайкулефорумысамковыйлай?!
Кончена свадьба. Убит пересмешник.
Рай в небеси. Можжевеловый рай.
Музы кабацкия. Канты блатныя.
Нынче и струны почти золотые.
Лабух парнос  заменит Парнас,
в кепке таксиста гарцует Пегас.
Слышишь, братан, я играю бесплатно,
слушай меня, я остаток таланта.
Слышишь меня? Но залеплены уши
пластырем-плейером — ревом насущным.
Голос поэзии вял и лукав,
хитротуманен и полон забав,
и не дай Бог ей ввязаться в борьбу —
вкусы вправлять — вылетает в трубу.
Массовый Васька, глодая голяшку,
слушает повара, дрыгает ляжкой,
плотно икает, прилежно сопит,
кушая Музыку, вежливо спит!
Ангел мой, Моцарт, библейский мой Бах,
бедный мой Шнитке, герой заграничный.
Я на поляне лежу земляничной.
Небо ржавеет, как гвозди в гробах!
Древо культуры дотла облысело.
Реки Земли умирают, скорбя.
Выжат Коровьев, сидит Азазелло.
Осень России пошла с Октября.
* * *
В полном и неотвязном бреду, думая лишь о Тебе,
Я всё куда-то иду-бреду, о домашнем мечтая тепле.
Там, где рябина разбрызгала кровь прошлою тёплой зимой
В старом дворе водопад из слов льётся, мешаясь с землёй.
В парке Тенистом — есть в Тюмени такой — на лирообразной скамье
Тихо и чисто, и каждый левкой источает покой
Светел, прекрасен и смел.
Томный закат долго тянет лучи на банковский шумный город.
Так посиди, допиши, помолчи, думай о доме, где ворох
Сладких объятий, прощаний навек, писем, метаний, звонков,
Вечер. И астры цветут горячо.
Я вдалеке. И во сне под плечом 
Давит от слёз и стихов.
ПЕСНЯ МОРПЕХА
Долго ехать нам до дому —
На груди гвардейский знак.
Мы, морпехи, склоним голову
На прощанье всем погибшим
Не за так.
Долго нас учили вороны
Как нырять и где стрелять
Ну а мы смотрели в стороны,
С автоматами на ять.
И на пять!
Эх, весна, родима, добрая,
Ты позволь нам позабыть
Вертолёты полигонные,
С коих прыгать, после плыть,
Чтоб врага добить.
У морской пехоты правило:
Не бросаем мы своих!
Сам умри, но смерть отправила
Наших братьев в мир, что тих.
Мир праху их.
НЕМОЛЧНАЯ ВОЙНА
Всё, что с нами случилось — вроде уже прошло, 
Словно сгорела лучина — уже хорошо.
Наши медали, раны, ушибы, ожоги —
Взять да прожить мирную жизнь ещё бы.
Нет, не получится — то, что было, то было.
И завывали сирены, и хватало нам пыла,
Задора мужского, идиотизма, 
На который рассчитывала отчизна.
А вот теперь, солдаты, матросы и офицеры,
Только и смотрим в бездонные Высшие сферы,
Видя, как тихо плывут облака,
И говорим друг другу — ну что же, братуха, пока!
СТИХОВЬЕ
Чистейшей воды алмазами
Строки мои становились.
Дебрями непролазными 
Проходили, как старенький виллис.
Как мечтают вокруг о любви,
Так мерцают в лучах стихи мои.
В рощах ветреных звенят соловьи
Голосами алмазными без всяческой химии.
ПРОЩАНИЕ С ЧИТАТЕЛЕМ
Чем гуще плещет в борт вода морская, 
Тем слаще мир, светлее горизонт.
Вотще мы ищем убежище раскаянно —
Ещё в судьбе нам хватит горьких солнц.
Мирская радость — ты в быту коварна,
Опутаешь, задавишь толстой анакондой. 
На совести висит замок амбарный,
Но в мире рядом Гренландия с Макондо.
Вода смывает радость алых лет.
О, как загадочен души твоей лепет-альфабет.
Прими, читатель, труд сей спорный,
Забавный, лёгкий и задорный!!!
* * *
Лязгнет вечер затвором,
ночь навалится с бритвой.
Я умру под забором,
нелюбовью убитый.
Я умру под забором,
в лоне жизни бродячей,
с окровавленным горлом,
рядом с маршальской дачей.
От сарматского Дона,
до болот Сахалина
шел я вечно влюбленный,
глаз востря соколиный.
Если все мои дети
соберутся у морга,
вы поймете: в поэте
плодотворного много!
Мои девушки вскрикнут,
в липком горе забьются —
страдиварьеву скрипку
раскололи, как блюдце.
Кто их в озеро сманит
речью пылкой и вздорной,
красоту их восславит
покаянно и гордо?
Мои бедные песни!
Кем меня заменить им?!
Я умру неизвестным,
а проснусь — знаменитым!

Александр Сурнин

Комментарии (0)

Оставить комментарий